rfi

Сейчас вы слушаете
  • Прямой эфир
  • Веб-радио
  • Последний выпуск новостей

Культура Россия Кино

Опубликовано • Отредактировано

«Солнце никогда не всходит сзади»: к 125-летию Александра Довженко

media
Александр Довженко на съемках фильма «Щорс» Музей Национальной киностудии имени Александра Довженко

В своей автобиографии Александр Петрович Довженко писал, что родился 11 сентября. На самом же деле он родился 10-го, 11-го его крестили. А мы вправе праздновать два дня его рождения — официальный и неофициальный. В конце концов человеку самому всегда виднее, когда он родился.


Предки Довженко были казаками. Этот факт Александр Петрович впоследствии упоминал довольно часто, намекая, очевидно, на то, что их обошел удел крепостничества, и он сам, стало быть, сохранил свободу духа и воли.

Семья, в которой появился на свет Сашко, была чрезвычайно бедной — земли хоть и было много, но родила она плохо, отец чем только не занимался, чтобы прокормить семью — пытался обрабатывать неплодородную землю, зарабатывал извозом, смолокурением… Дети рождались слабенькими, до трудоспособного возраста не доживали. Выжили всего двое из четырнадцати детей — Александр и Полина. Как-то в один день от эпидемии неизвестной болезни в семье умерло сразу четверо сыновей — Иван, Сергей, Василий и Лаврентий. На памяти Александра родители все время кого-то оплакивали. Его детство прошло под слезы, и он писал про мать: «Она родилась для песен, но всю жизнь проплакала, провожая детей навеки».

Отец, Петр Довженко, был неграмотен. Его отец, дед Александра Петровича, был обучен грамоте, и Петр Семенович был обижен на отца, что тот не обучил и его. Поэтому, когда Сашко подрос, отец, несмотря на крайнюю бедность, продал часть земли, чтобы оплатить учебу мальчика.

«Я был очень мечтательным мальчиком, — писал Довженко в „Автобиографии“ 1939 года. — Мечтательность и воображение были столь сильными, что порой жизнь, казалось, существовала в двух борющихся аспектах — реальном и воображаемом, но казавшимся как бы осуществленным». Видимо, уже тогда определился его поэтический стиль, его стремление каждый образ примерять на себя, пропускать через душу и сердце.

В фильмах Довженко очень много взято из собственных впечатлений, из виденного, подсмотренного, запомнившегося. Например, чудный эпизод в «Земле» — танец Василя ночью — Довженко взял из собственных воспоминаний — в детстве он сам наблюдал такой танец в своих Сосницах. Он называл это вслед за Шкловским «поэтичностью». Ну поэтичность так поэтичность, автору виднее, хотя скорее такой метод освоения реальности можно назвать романтизмом.

Кадр из фильма «Земля» (1930) фото с экрана

Уже будучи взрослым, состоявшимся художником, Довженко писал: «Я не скрываю перед вами, что, находясь в искусстве кинематографа в лагере поэтическом, я всегда вношу в свои картины какую-то долю личного, долю семейной хроники. Скажем, в „Щорсе” я где-то воображаю себя, в „Земле” умирает мой дед и т. д.» Сцена смерти деда под яблоней потом так понравилась Бертолуччи, что он процитировал ее в своем фильме «Двадцатый век» — там тоже персонаж уходит в мир иной под яблоней. То же, да не то — у Бертолуччи сцена не получилась. В ней не оказалось и малой доли притягательного трагизма, смешанного с романтизмом и гимном жизни.

Григорий Козинцев писал о фильмах Довженко: «После «Звенигоры» трудно было сказать: «хорошая постановка», «появился новый режиссер», и даже само слово «фильм» как-то плохо вязалось с происходившим на экране. Куда более подошли бы гоголевские выражения: «невидаль», «швырнул в свет», «гром пошел по пеклу».

Хоть после «украинской трилогии» — «Звенигора», «Арсенал» и «Земля» — Довженко и был причислен к лику классиков, счастья не было — «Землю» раскритиковали за излишнюю самобытность. Вместо ожидаемой агитки, призванной воспеть коллективизацию, Довженко снял кинопоэму, в которой, по мнению недовольных партийных наблюдателей, не была подробно прописана роль партии. А в апреле 1930 года в газете «Известия» Демьян Бедный написал фельетон под названием «Философы». Фельетон был посвящен художникам, которые, по мнению автора, создает заумные произведения, не понятные простому народу. В фильме «Земля» Демьяна Бедного особенно возмутила сцена, где обнаженная девушка мечется по избе.

…Особливо хороша исступленная
Девица оголенная.
Вот где показ, так показ!
В самый раз!
В настоящую точку!
Содрали с девицы сорочку
Всенародно, публично!
Это что ж? Не цинично?
Это что же? Терпимо?
В театре на сцене недопустимо?
А допустимо в кино?
Это — умно?
Это — НЕОБХОДИМО?

Разгуделися киношмели,
Рекламой кричат неослабной
В честь кинокартины «ЗЕМЛИ»
Контрреволюционно-похабной!
Вот до чего мы дошли!..

Через много лет, уже незадолго до своей смерти, Демьян Бедный, встретив Довженко в больнице, спросил его: «Не знаю, забыл уж, за что я тогда разругал вашу „Землю“. Но скажу вам — ни до, ни после я такой картины уже не видел. Какое это было произведение действительно большого искусства!» Довженко, по его словам, промолчал. А что он мог ответить в той ситуации?

А в 1932 году началось самое страшное в судьбе Довженко — его теплые отношения со Сталиным. Эти отношения Довженко инициировал сам, написав письмо вождю с просьбой поддержать его — слишком резкой оказалась критика в адрес его фильма «Иван». Сталин поддержал. Потом Довженко написал еще одно письмо — с просьбой помочь со съемками «Аэрограда». На этот раз вождь лично принял Довженко и взял съемки фильма под личный контроль. Очарованный Довженко радовался, не понимая, что это начало конца — близость с отцом народов еще никому не шла во благо. Но если бы понимать сразу…

«Щорс» уже снимался по личному указанию Сталина, который даже участвовал в творческом процессе, давал советы. Встречи режиссера и вождя участились. За «Щорса» Довженко получил Сталинскую премию.
А потом все закончилось — трагически, как обычно и кончаются подобные сюжеты. Сталину решительно не понравилась киноповесть «Украина в огне». Настолько не понравилась, что он запретил ее печатать и снимать по ней фильм. 26 октября 1943 года Довженко пишет в своем дневнике: «Сегодня я опять в Москве. Привез из Киева старенькую мать. Сегодня же узнал тяжелую новость: моя повесть „Украина в огне“ не понравилась Сталину, и он запретил ее для печати и постановки. Что делать — не знаю. Тяжко на душе и тоскливо. И не потому тяжко, что пропало больше года работы, и не потому, что возрадуются враги, а мелкие чиновники перепугаются и станут меня презирать. Мне тяжко от осознания того, что „Украина в огне“ — это правда. Закрыта и заперта моя правда про народ и его несчастье. Значит, никому она не нужна и ничего, видно, не нужно, кроме панегирика».

Кадр из фильма «Щорс» capture d'écran

Какое трагическое разочарование в том, кем был поддержан и очарован. Какой вечный привычный сюжет — дракон пожирает своих присных, начиная с самых уязвимых — с художников. «Уж сколько раз твердили миру…», а художники все падают и падают в эту бездну. Падение Довженко было очень болезненным. В январе 44-го состоялось заседание Политбюро, на котором выступил Сталин с докладом «Об антиленинских ошибках и националистических извращениях киноповести Довженко „Украина в огне“». Повесть была названа выпадом против политики партии, глумлением над классовой борьбой и борьбой за чистоту рядов. Ему вменили в вину, что в киноповести он не разоблачал украинских националистов и в целом — помешал советскому народу вести борьбу против немецких захватчиков. Доклад Сталина был длинным, каждой фразой отец народов вбивал гвоздь в карьеру и в жизнь Довженко. На следующий день Александра Петровича сняли с должности художественного руководителя Киевской киностудии. А через несколько дней он напишет в своем дневнике о том, как ему хочется поскорее замолить свой грех перед Сталиным и показать ему, что он настоящий советский художник. Для себя ли писал Довженко эти строки? Для кого-то еще? Но читать их — кровь из глаз.

Следующий фильм — «Мичурин» — дался Довженко необычайно тяжело. Пришлось много раз переделывать — опять не хватало роли партии. Работать Александру Петровичу становилось все труднее — мучили цензоры и болезнь сердца.

У Довженко была мечта — снять масштабный фильм о детстве. То, что сейчас мы условно называем «Амаркорд» — благодаря Феллини, сделавшему из названия своего фильма почти название жанра. Он не успел. Но судя по литературному первоисточнику — лирической повести «Зачарованная Десна», Довженко собирался снять что-то идиллическое и гармоничное. Он признавался, что на самом деле все было не так — дед был ленив и сильно пил, отравляя жизнь всей семье, в семье царила нищета, все трудились до кровавого пота, отец тоже порой жестоко напивался и кидался на мать с топором. Двенадцать детей в семье умерло. До идиллии было далеко.

Это стремление окрасить свои воспоминания в радостные тона тоже выдавало в Довженко романтика. Ему хотелось помнить счастливое босоногое детство, вот только в Сосницы он почти никогда не приезжал. Довженко все время искал новых романтических идеалов — в реальной жизни их не было. Поэтому из крестьян он шел в интеллигенты, из мирных обывателей — в воины революции, из художников — в кинорежиссеры.

Все тот же романтизм заставил Довженко очароваться Каховской ГЭС. Он побывал на ее строительстве и загорелся идеей снять об этом фильм. Сценарий был написан, все было готово к съемкам. Но 25 ноября 1956 года грянул второй инфаркт, который Александр Петрович Довженко уже не пережил.

Художник трагической творческой судьбы, романтик, поддавшийся сладким речам власти и ею же, властью, растоптанный, попытавшийся вписаться в жестокую лживую действительность, в которой вынужден был жить, Довженко все же навсегда вошел в историю мирового искусства не этим. Его «Украинскую трилогию», особенно последнюю часть — «Землю», изучают во всех киношколах, причисляя к сонму немногих гениальных и вечных фильмов в мире. И будут изучать дальше.

В одном из писем Александр Петрович писал: «Пореже оглядывайтесь назад — солнце никогда не всходит сзади»…