rfi

Сейчас вы слушаете
  • Прямой эфир
  • Веб-радио
  • Последний выпуск новостей

Музыка Франция Опера Культура

Опубликовано • Отредактировано

В Париже поставили «Леди Макбет Мценского уезда»: секс, кровь, тюрьма и великое искусство

media
«Леди Макбет Мценского уезда» на сцене Парижской оперы, Апрель 2019 г. Bernd Uhlig

Новую постановку «Леди Макбет Мценского уезда» на сцене Парижской оперы во французской столице сразу назвали успехом года. Корреспондент русской службы RFI Гелия Певзнер побывала на премьере и побеседовала с автором постановки Кшиштофом Варликовским, а также с исполнителем партии Бориса Тимофеевича Измайлова Дмитрием Ульяновым. Они рассказали, как из крови, секса и тюремного ужаса на сцене рождается большое искусство.


Премьера закончилась овациями, певцов не отпускали со сцены, а сами они ни за что не хотели отпускать ни Варликовского, «анфан террибля» современной оперной сцены, ни Малгожату Щенсняк, автора декораций. На следующий день привередливая парижская пресса, рассказывая о «крике любви» польского режиссера к уездной российской Катерине, начала подробно объяснять зрителю: в каком политическом контексте создавал Дмитрий Шостакович свою оперу, где находится Мценск и при чем в истории этого произведения Сталин.

Русскоязычный слушатель находится, по сравнению с французским, в преимущественном положении. Про сталинское решение запретить оперу и про «сумбур вместо музыки» знают все; где находится Мценск, предполагают многие; и некоторые даже читали повесть Лескова, которая легла в основу либретто.

«Это музыка, умышленно сделанная „шиворот-навыворот“,— так, чтобы ничего не напоминало классическую оперную музыку, ничего не было общего с симфоническими звучаниями, с простой, общедоступной музыкальной речью», — писала газета «Правда» в 1936 году.

Мценск, бывший уездный центр, место описанной в повести кровавой драмы, в наше время находится в Орловской области и занесен в списки моногородов России «с риском ухудшения социально-экономического положения». Для французов слово «уезд» в названии оперы для простоты изъяли, и «русская госпожа Бовари» превратилась в «Леди Макбет Мценска».

Что же касается Лескова, то читавшие могут сравнить книгу с версией Шостаковича. Композитор решил не включать в действие ни детоубийство, ни рожденного на тюремном этапе ребенка Катерины, которого она равнодушно отослала родственникам. Осталась только страсть, безумная, толкающая на преступления. И ее-то и поднимает до шекспировского уровня Кшиштоф Варликовский.

«Леди Макбет Мценского уезда» на сцене Парижской оперы. В роли Бориса Измайлова — Дмитрий Ульянов. Апрель 2019 г. Bernd Uhlig

Свиные туши, полицейский-взяточник и доносчица

«Это, конечно, прежде всего, — история женщины, взрыв ее страстей, их публичное обнажение, — рассказывает он. — Шостакович доводит эту страсть до пика, такого до него никогда еще не было». Но и сам режиссер снова и снова заостряет этот пик. Катерина ласкает своего любовника среди свиных туш — Измайловы представлены в постановке хозяевами бойни. У Лескова они всего лишь «торговали крупчаткою, держали в уезде большую мельницу в аренде». Среди этих туш повесят убийцы и тело катерининого мужа Зиновия. Здесь же, на разделочном столе, состоится коллективное изнасилование Аксиньи. На свадьбу Катерина и Сергей и вовсе явятся в красном, словно залитые кровью. Кровь будет стекать и по белому занавесу сцены.

«Иной раз в наших местах задаются такие характеры, что, как бы много лет ни прошло со встречи с ними, о некоторых из них никогда не вспомнишь без душевного трепета, — пишет Лесков. — К числу таких характеров принадлежит купеческая жена Катерина Львовна Измайлова, разыгравшая некогда страшную драму, после которой наши дворяне, с чьего-то легкого слова, стали звать ее леди Макбет Мценского уезда».

«Но она, конечно, — не леди Макбет, — продолжает Варликовский. — Она — сам Макбет. Ее тоже мучит нечистая совесть, и у нее тоже появляются видения. Ее толкает на убийство сообщник, Сергей. Роли поменялись. Мужчина в этой пьесе — леди Макбет, а женщина — сам Макбет». Кшиштоф Варликовский говорит со знанием дела — он известен своими постановками Шекспира.

Вместе с Катериной по сцене проходит и целая толпа российских образов — пьяный поп, полицейский-взяточник, содержанка, доносчица, уголовники и лагерные охранники. Катерину осуждают именно они, и, как и задумывал Шостакович, она, содеявшая черное дело, оказывается еще самой чистой из всех. Композитор так и объяснял свое намерение — создать сатиру на общество, которое душит молодую женщину. Хотя, что еще он мог объяснить в 1933 году?

«Леди Макбет Мценского уезда» на сцене Парижской оперы. Второй акт, сцена свадьбы. Апрель 2019 г. Bernd Uhlig

Гений и злодейство

Парижская музыкальная критика поет осанну не только постановке, но и голосам, исполнителям. Le Monde пользуется именно литургическим термином и пишет «хвалу» хору, оркестру и дирижеру Инго Метцмахеру. «В опере должны петь», — утверждал Шостакович. И здесь поют! Партию Катерины исполняет великолепная и совершенно еще не известная парижскому слушателю литовская певица Аушрине Стундите. Не так давно она исполняла ту же партию в постановке Дмитрия Чернякова в Лионе, но столица есть столица, на этот раз французы Стундите уже не забудут. Ее, и правда, трудно забыть — прекрасное сопрано, балетная пластичность и явный талант драматической актрисы. Но великолепны и Сонетка — Оксана Волкова, и полицейский — Александр Цымбалюк, и многие другие.

Партию садиста и «фаллократа», как пишет Le Figaro, Бориса Тимофеевича Измайлова, исполняет солист Театра им. Станиславского и Немировича-Данченко, приглашенный солист Большого театра Дмитрий Ульянов. За двадцать лет карьеры это уже четвертая «Леди Макбет» в его жизни, хотя оперу ставят не так и часто. От постановок, в которых он принимал участие, решение Варликовского отличается, по его словам, кинематографичностью и психологической остротой. «Кшиштоф с нами работал как драматический режиссер, — рассказывает Ульянов, — он выстраивает мизансцены психологически, обостряет животные страсти до предела. Но эта опера и сама по себе уникальна. В ней яркие скачки от сатирических моментов, от гротеска, до интимных и лирических и даже яростно-страстных. Это мог создать только гений Шостаковича». Своего героя он видит тираном и садистом, а не жертвой, и так его и поет, хотя даже в этой черной душе пытается найти что-то человеческое. Вместе с Варликовским они решили напомнить о молодых годах Измайлова — как он был рубахой-парнем, играл на гитаре, ухаживал за женщинами. Но вот удивительно, слушатель все равно остается на стороне Катерины, а не мучающего ее свекра.

«Леди Макбет Мценского уезда» на сцене Парижской оперы. Третий акт, тюремная сцена. Апрель 2019 г. Bernd Uhlig

«А выхода нет!»

Самая страшная сцена в постановке Варликовского — когда Катерина и Сергей совокупляются над еще не остывшим телом Зиновия Измайлова, а затем расползаются в стороны, как чудовищные насекомые. Но постановка закачивается не этим, есть еще третье действие – лагерь, ГУЛАГ. Коробка, построенная Малгожатой Щенсняк (это ее любимый прием) из супружеской спальни превращается в тюремный вагон, где над остриженной Катериной и ее поруганной любовью измываются уголовники. «В этих адских, душу раздирающих звуках, которые довершают весь ужас картины, звучат советы жены библейского Иова: „Прокляни день твоего рождения и умри”» — писал Лесков, как будто слышал музыку Шостаковича. На вопрос, о каком времени идет речь — о каторге царских времен или советском ГУЛАГе, режиссер отвечает: «Это и то, и другое. Это все события ХХ и ХХI века, все, что было при нас, было до нас, и что, к сожалению, продолжается».

«Очень русская история, — подхватывает Дмитрий Ульянов. — Не будем забывать, в какое время была написана опера, и сталинскую эпоху отражает, конечно, именно она. Этот потрясающий хор в конце у меня рождает ощущение, как в „Хованщине”, и тоски, и безнадежности, и какой-то, может, и последней надежды. У Шостаковича я нахожу созвучие с Мусоргским. Это такое же единение, как в хорах „Хованщины”, когда они зовут „Батя, батя, выйди к нам. А выхода нет!”»

Выход находит сама Катерина, когда вместе с Сонеткой уходит под воду. На огромном экране — заднике сцены — снова, как и в начале оперы, возникает странный танец двух тонущих тел, сплетающихся и расстающихся, но неуклонно уходящих на дно.