rfi

Сейчас вы слушаете
  • Прямой эфир
  • Веб-радио
  • Последний выпуск новостей

Культура Музыка

Опубликовано • Отредактировано

Возьмемся за руки вчера: почему умерла авторская песня

media
Александр Городницкий DR

Известному поэту, барду Александру Городницкому исполнилось 85. На своем юбилейном концерте в Питере он два часа на сцене отдувался один за всю авторскую песню, перепел все свои знаменитые шлягеры — и «Атлантов», и «Перекаты», и «Песню полярных летчиков», «На материк, на Магадан ушел последний караван», и «Жену французского посла».


Возьмемся за руки вчера — почему умерла авторская песня 22/03/2018 - Екатерина Барабаш (Москва) Слушать

Городницкий — один из первых и последних атлантов той уникальной стихии, что мы называем авторской песней. Или бардовской. Кому как больше нравится — потому что никакого внятного официального определения авторской песни никогда не было и не будет. Судьба Городницкого — лучшее тому подтверждение. Геолог, океанолог, ученый, ради одного любимого дела жизни — стихов и песен — не сумевший расстаться с другим любимым делом — наукой, он по сей день словно символизирует и важность, и побочность авторской песни.

Авторская песня возникла раньше, чем многие думают. Как явление она оформилась в 60-е, с оттепелью, но писать песни, не укладывающиеся ни в какой жанр, в первую очередь — ни в один из официальных, начали еще до войны. В страшный 1937 год впервые прозвучала песня «Бригантина» — ее написали вместе Георгий Лепский и Павел Коган, тогда еще 18-летние дети.

Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза.
Во флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимает паруса.

Пьем за яростных, за непохожих,
За презревших грошевый уют,
Вьется по ветру «Веселый Роджер»,
Люди Флинта песенки поют.

Страна тогда была слишком увлечена террором и поисками врагов, поэтому те, кому надо, упустили это неожиданный, такой искренний и неофициальный, выдох свободы. С «Бригантины», собственно, авторская песня и началась.

В том же 37-м стал выступать со своими песнями Михаил Анчаров, впоследствии известный сценарист, написавший сценарии к известному фильму «Мой младший брат», к первому советскому телесериалу «День за днем», очень популярному в свое время. И сейчас мало кто помнит о том, что Анчаров вообще-то и был основателем, родоначальником авторской песни. Разумеется, не официально, ибо никакого официоза во всем, что касается авторской песни, быть не может. И именно Анчарова Владимир Высоцкий называл своим учителем.

Если порыться в интернете, можно найти, к удивлению, огромное количество исследований, рефератов, околонаучных сочинений о феномене авторской песни. Никого не хочется обижать, но они в большинстве своем бессмысленны. Суть большинства из них сводится к тому, что авторская песня была альтернативой официозной культуре с ее регламентами, запретами, бездушностью. Отчасти так, верно. Но и лукавство некоторое в этом тоже есть. Авторская песня не была, так сказать, диссидентствующей. По крайней мере изначально. Поэтому ей и дали родиться, не задушив сразу по рождении. Правда, потом от одной большой стихии отпочковалась действительно диссидентская часть — в основном в виде Александра Галича и Юлия Кима с их политической сатирой. Галич вскоре стал диссидентом-эмигрантом и, как мы знаем, погиб в Париже в 1977-м. В некотором смысле туда же можно было бы отнести и Владимира Высоцкого, если бы он сам по себе не был отдельной стихией, отдельной, стоящей особняком, главы этого романа. Высоцкий был слишком большим поэтом, чтобы его можно было пристегнуть хоть к какому-то «подвиду».

Но в целом, как социально-культурное явление, авторская песня никогда не была диссидентской. Более того, она даже не особо противопоставляла «мы» и «я», хотя почему-то именно это ей ставят в заслугу. Как раз многие (и лучшие — в том числе) песни апеллируют к чувству коллективизма, к дружбе, к общему делу. И Визбор, и Городницкий, и Берковский, и Клячкин — многие воспевали в том или ином виде идею общности. Но другой, не навязанной социалистической, а той, к которой стремится всякий нормальный человек, если он не Маугли. «Возьмемся за руки, друзья!» — пел Окуджава. «Посидим с товарищами у костра», — вторила ему Ада Якушева.

Каких-то резких расхождений с официальной идеологией у бардов-шестидесятников не было. В целом не было. У кого были и кого считали опасным, вроде Галича, тех вымывали из этой в общем то вегетарианской среды. Не было официального признания у Высоцкого, временами не давали выступать Киму. В остальном советская авторская песня жила параллельно официальной эстраде — по Ивану Бездомному, «взвейся да развейся!» — в клубах, у костров. Евгений Клячкин, например, пел песни на стихи Бродского, что, конечно, по тем временам уже было почти диссидентством, но дальше этого авторская песня не шла.

Советская власть, к сожалению, не всегда была беспросветной дурой. Она умела использовать неприятные наросты на своем теле в медицинских целях. Поэтому вместо того чтобы загнобить авторскую песню вместе с набравшим к 70-м годам движением КСП (Клубы Самодеятельной Песни), власти перенаправила энергию людей с гитарами в нужное русло. Фестивали авторской песни стали появляться тут и там, и по большей части — с подачи при активном содействии всяких малых и больших ячеек ВЛКСМ, который, как мы знаем, без старшего брата жизни не мыслил. Эти фестивали и клубы играли роль свистков у чайников, выпуская пар туда, куда было надо, и занимая творчески мыслящих людей приятным, не опасным для власти, но при этом вполне достойным, не стыдным делом. Тем более что на радио и ТВ вход бардам к середине 70-х был заказан.

Вскоре, правда, начались гонения и на клубы, прикрыли Грушинский фестиваль — главный слет всех бардовских сил, но клубы никуда не делись, а фестиваль вскоре восстановили, но уже в другом формате, более соответствующем времени. Заправлять им стали не бородатые энтузиасты, работавшие в связке с комсомольскими работниками, а современные менеджеры, умеющие добывать рекламу и искать спонсоров. Фестиваль возродился, а дух как-то скукожился. Исчезла былая искренность и легкость, с какой участники пели гимн фестиваля «Возьмемся за руки, друзья!», действительно взявшись за руки. Старшее поколение бардов ушло — кто-то умер, кто-то просто состарился, кто-то в 90-е уехал за границу.

А оставшиеся принялись вбивать гвозди в собственное детище. Главным гвоздем стала попытка объединить, систематизировать и популяризировать авторскую песню с помощью мегапроекта «Песни нашего века». Два десятка известных бардов — Виктор Берковский, Леонид Сергеев, Константин Тарасов, Георгий Васильев и другие — собрали лучшие бардовские песни и начали ездить с концертами, выпускать диски один за другим под грифом «Песни нашего века», а потом и дали большой концерт в Кремле под тем же названием. Это уже означало окончательную смерть такого явления, как авторская песня.

Как субстанция эфемерная, не поддающаяся определению и классификации, но рассчитанная на людей с повышенной чувствительностью, авторская песня не терпит никакого официоза. Для нее что в Кремль, что в гроб — все едино. Как только бардовская песня зазвучала с дисков и с больших сцен, она тут же утратила свою интимность, свою сентиментальность и свой узкий круг почитателей, променяв его на широкий. Исчезло все то, что составляло смысл и суть авторской песни.

Из нашей жизни с ее нынешней открытостью, обнаженностью благодаря интернету исчезают интимные уголки. Погасли костры, вокруг которых пели «Милая моя, солнышко лесное», байдарки лежат в сараях, а сплавляться оказалось удобнее на круизных лайнерах. Походы с их палатками, спальниками и романами на свежем воздухе стали забытой принадлежностью советского быта. Бардовская песня ушла в прошлое вместе с советским бытом. Потому и возникла в конце 90-х идея «Песен нашего века», что новая волна авторской песни не наступила. Приходилось довольствоваться старой и ностальгировать, покачиваясь на ней в такт аккордам.

Барды остались, а бардовской песни нет. Так бывает. В России, например, есть журналисты, а журналистики нет. Есть врачи, но нет здравоохранения. Есть учителя, но нет просвещения. Есть ученые, но нет науки. Авторская песня могла существовать лишь в очень определенной нише, которую отвело ей закрытое со всех сторон государство. Не стало государства — открылись ниши, а все, что там пряталось, вывалилось и побежало, как колобок, искать другого пристанища.